Андрей Ковалев
I'd like to move it
Дело Бренера
|
Александр Давидович Бренер появился
в московском искусстве совсем недавно. В отличие от большинства коллег
и конкурентов - людей тихих и мирных, изначально приставленных к производству
искусства, - он имеет за плечами весьма бурную жизненную историю, обыкновенно
передаваемую в виде апокрифа. Достоверны только наличие у него паспорта
государства Израиль, где он недолго проживал по пути из Алма-Аты в Москву,
и утрата им советского паспорта. Зафиксированы его первое появление на
выставке "Нецезиудиков" "Война продолжается" с инсталляцией
из шприцев, воткнутых в кроваво-красные листочки с виршами, и чтение шокирующей
поэмы "Хламидиоз" в мастерской Кабакова на чтениях, организованных
Дмитрием Александровичем Приговым. Дальнейшая активность Бренера развивалась
нечеловеческими темпами, так что трудно даже упомнить все его художественные
поступки.
Одетый с ног до головы в колготки,
он вопил кикиморой "Почему меня не взяли на выставку" на вернисаже
"Художник вместо произведения", выставлял геморройную задницу
в XL под звуки какой-то израильской песенки, доносившейся из повешенного
на шею магнитофона, маструбировал на вышке свежезакрытого бассейна "Москва",
заявлял о инфицированности СПИДом, делал попытку совокупления с собственной
супругой возле памятника Александру Сергеевичу Пушкину, наложил в штаны
от величия художественного и человеческого подвига художника Ван-Гога в
Государственном музее изобразительных искусств имени упомянутого А.С.Пушкина,
кидался яйцами в зал политико-художественного сборища, организованного
Маратом Гельманом в Политехническом музее, бывал неоднократно бит в различных
общественных местах, сам периодически набрасываясь с кулаками на художников,
критиков и совсем посторонних граждан. Непрерывные эскапады Бренера, сделавшие
его героем светской хроники, превратили его же в жупел для большей части
художественной общественности, имеющей твердые намерения обуржуазиться
и, к несчастью, смешиваемой в общественном сознании со всеми этими хулиганами
и эксгибиционистами.
Бренер с его постоянными неудачами,
мельтешением, мелкими провокациями, гаденькими инсинуациями, непоколебимым
комплексом величия - чего он добивается? Самое простое из возможных простодушных
объяснений такой деятельности заключается в следующем: "Бренер эпатирует
публику для того, чтобы стать знаменитым". Замечание это кажется весьма
верным, если бы не то обстоятельство, что такого рода популярность невозможно
утилизировать в меркантильных целях. С другой стороны, своеобразие эстетического
отношения к действительности заключается в неразрешимом вопросе - допустимо
ли художнику совершать в целях искусства гадкие и мерзкие поступки, в обыденной
жизни однозначно трактуемые как хулиганство? В конце концов, светлая цель
каждого экстремиста - вставить всем так, чтобы жизнь медом не казалась.
Бренер мастерски преуспел в своей задаче довести всех до белого каления.С
другой стороны, эта цель никак не оправдывает своих средств - артистическое
сообщество, памятуя о цикличности и дурной повторяемости жестов, а также
об исторической перспективе, старается сделать равнодушный вид. Эффект
подобен в данном случае "hard porno", которое зажигает интеллектуала
не меньше, чем водителя грузовика.
Неуемное и героическое желание
нашего героя потрясти искусство и мир порождает вопросы, старые и скучные,
как мир и искусство. Первый вопрос самый простенький - где располагается
граница искусства? Не заложено ли само намерение перейти границу в телеологии
искусства? Иль же есть нейтральная полоса, на которой художник застывает,
не в силах дальше двигаться? С другой стороны, сама тактика агрессивного
шокового удара, практикуемая Бренером и прочими московскими акционистами,
фатально вызывает воспоминания о безумстве футуристического эпатажа и непреклонном
буйстве шестидесятых. Но такого рода ритуальные отсылы содержат явную подтасовку
в аргументации. С одной стороны, от художника требуют нового, с другой
- новое редуцируется к элементарным комбинациям. Похоже на разговоры подростков
об отношениях с девочками из американских романов - "Я дошел с ней
до конца". От художника, заявившего о своей интенсивности, требуют
"жертвы", а не петтинга. Если петтинг заканчивается потерей невинности,
то бедная девица теряет свою чистоту. Если кто-то и попытается отрезать
себе член или прибить себя к капоту фольксвагена, то утраченная чистота
всегда даст возможность сказать: "Все это уже было...". Изнанкой
слишком интенсивных практик является чаще всего странное полузабвение -
кто сейчас помнит имена жертв и героев искусства?. Зато предпочитавшие
петтинг и не принесшие "жертвы", ловко сохранившие невинность
при немыслимом кокетстве Йозеф Бойс и Герман Нитч жили долго и счастливо
и умерли в один день.
Характерной чертой деятельности
Александара Бренера является его абсолютная и тотальная безуспешность,
патологическая неспособность рассчитать конечный результат, реакцию публики
и прочие мелочи. В этом смысле он себя откровенно противопоставляет абсолютной
благоустроенности акционистов предыдущего поколения, у которых все всегда
было точно рассчитано и заготовлено для последующей рефлексии. В случае
Бренера никогда нельзя точно сказать - действительно ли он не подозревал,
что в Елоховском храме, где он кричал диким голосом:"Чечня, Чечняаааа"
- его примут за обыкновенного бесноватого, или что мосховские художники
вполне способны серьезно поколотить гадкого Бренера, добавив за всех ненавистных
авангардистов. За малым исключением, у него не было ни одной удачной, в
конвенциональном смысле, акции, большинство из них с треском провалилось.
Впрочем, Бренер последовательно
превращает свою неудачу в своего рода прикладную эстетическую категорию.
Неясно, в действительности ли имели место выход каловых масс перед Ван-Гогом
в ГМИИ и семяизвержение на вышке бассейна Москва. После попытки совокупления
возле памятника Пушкину он вскочил с воплем "Ничего не получается!".
В этих случаях за почти анекдотическими срывами можно подозревать сознательную
рефлексию над тем, что при современном состоянии общества и искусства "ничего
не получается" - потому что ничего и не может получиться. Истерика
и нервный срыв носят в данном случае вполне прикладной характер, коль скоро
мы допустили возможность того, что так называемый современный художник
в принципе может использовать любой мотив в своих целях.
Единственными, почти случайными
удачами в области конвенциональных перфомансов можно считать акции "
" в галерее М. Гельмана и "Первая перчатка" на Красной Площади.
В первом случае он читал "Песню песней", держа во рту шнурки
и перебегая от пышнотелой красавицы к томному юноше с обнаженной пиписькой,
висевших в гамаках. Во втором он героически вышел на Лобное место, прекрасный
и мощный, в трусах и боксерских перчатках и стал вызывать Ельцина на честный
поединок. Такие акции достаточно просто поддавались интерпретации и обладали
вполне выраженным символическим капиталом. Так, в первом случает он эксплицировал
и изучал свои собственные перверсии в области моно/бисексуального.
Впрочем, эксплицитная неполнота
и мерцание бренеровских стратегий неизбежно затуманивали относительную
чистоту этих вполне конвенциональных акций. Правда, в последнее время Бренер
активизировал как раз неконвенциональные поступки, модулирующие чистую
и неприкрытую истерику, которые нельзя даже считать не то что хеппенингами,
но и перфомансами, а можно скорее именовать "Происшествиями"
В перфомансе на Красной Площади
Бренер явственно манифестировал свои претензии на прямые инвестиции в политическое
поле. И тут же сам попал в ловушку. Акцию он проводил поблизости от того
самого места, где сидел пресловутый Василий Блаженный. Ловушка же состояла
в том, что художнику, как только он перестает копаться в собственной экзистенции
и выходит на политическое поле, уготовано только место юродивого, блаженного,
усеянного струпьями и потрясающего веригами. Но, заметим, в кинизме Бренера
полностью исключен цинический аспект: при всех своих истерических срывах
он никогда не оставляет себе возможности заявить, что это он так, просто
пошутил.
По Ламрозо все художники безумные
- "с ума сошедшие". Но следует различать функциональное безумие,
которое охватывало Ван-Гога, отрезающего себе ухо, и юродство дадаистов;
дьвольскую ухмылку Бойса и вампирский блеск мутных голубых глаз Уорхолла.
Юродство, в сущности, не обязательно есть патология, но специфическая социальная
и ментальная практика, способ открытия сознания и контрабандная агитация.
Так дзенский мастер говорит, что Будда - только кусочек дерьма. Юрод никогда
ничего особенно нового и не говорит - только то, что все и так знают. "Отняли
копеечку... Вели их зарезать, как убил ты маленького царевича". Кстати
сказать, византийский юродивый был намного более интровертен, чем русский.
Цель его - взыскание Логоса и Вечности. Русский юрод и похаб намного более
социальны и исполняют важные общественные функции. Но юродство имеет в
себе и внутрений ограничитель - претензия на власть, высказанная художником-юридивым,
неизбежно остается в символической области. Кстати сказать, даже идеологическая
машина советской власти, достаточно бойкая в преследовании реальных или
выдуманных политических оппонентов, только ограничивала сферу социального
функционирования оппонентов эстетических.
В этом смысле вовсе не кажется
удивительной странная неуязвимость Бренера. Несмотря на то, что он накрутил
по совокупности нарушений различных законов на весьма приличный срок, он
ни разу не был привлечен к уголовной ответственности Возможно, конечно,
что все дело в израильском паспорте, но скорее всего, в том, что репрессивные
органы (т.е. органы право-порядка) каждый раз адекватно идентифицируют
и Бренера, и его антагониста Олега Кулика (не имеющего, кстати, израильского
паспорта) как легитимизированных безумцев, и не видят в их действиях ничего
посягающего на общественное устройство. Государственная машина настолько
уверена в своих силах или же настолько слепа, что не чувствует никакой
опасности, исходящей от художника. Реальный физический отпор Бренер получал
только от частных лиц - мосховских художников или телохранителей знаменитого
думского шута Марычева. Оный депутат инвестируется в поле реальной политики,
и его шутовство строго функционально, как функционально юродство всех прочих
клоунов на политической арене. Более того, претензия на Власть не только
над языком вызывает недоуменное отторжение и у агентов политической сцены,
не склонных к клоунаде. Так, одним влиятельным массовым изданием, в котором
я состою на службе, было отклонено интервью Бренера. Разъяснение я получил
простое - "С голой задницей, а еще осмеливаются о политике рассуждать".
Художник, алкающий Власти и социальной значимости, неизбежно натыкается
на некую невидимую преграду, оставаясь чисто декоративным персонажем, что
весьма правильно отметил Сергей Епихин в статье "Яйца Фаберже".
Меж тем социологи в лице Пьера Бурдье успокаивают:"Критики, которые
замечают и возвещают о появлении художника-авангардиста как о появлении
политического революционера, не сильно ошибаются, даже если совершаемая
ими символическая революция обречена ограничиваться в большинстве случаев
символической областью. Власть называть, в частности, власть называть "неназываемое",
то, что раньше было незамеченым - огромная власть".
Можно, конечно, с Калашниковым
в руках пойти на штурм бастионов проклятого государства, взрывать миропорядок.
Но тогда это будет совсем другая песня и иная сфера деятельности. Так что
следует смириться с тем, что единственная граница, которую не может перейти
художник, поставивший себе целью перейти все границы - это граница самого
искусства. И надеяться не на что. Кроме того, любой бунт превращается в
собственную противоположность в согласии с сатанинской неизбежностью диалектики
- герои студенческих беспорядков стали апологетами либерального общества,
а король террористов Ильич Карлос - заурядным наемным убийцей.
Современное русское общество полностью
утратило волю к какому-либо сопротивлению и оказалось практически не готово
к тому, что Маркузе именовал десублимацией. Те калеки, которые возвещают
о своей оппозиционности и альтернативности - всего навсего прикрывают корпоративные
интересы особых групп капитала. Но реального классового семантического
противника нет, он скрывается за разнообразными личинами и практически
неуловим. Революционера и художника - по его воле или обманом - консумерируют
и ему остается только вести бой с тенью на Лобном месте. Революционеры
68-го лелеяли патерналистскую по своей природе иллюзорную надежду на рабочий
класс, который поднимется на борьбу с отчуждением труда в процессе производства.
(A Working Class Hero is something to be.) Теперь такой надежды не осталось,
в сухом остатке -только чистый бунт и революция. Поэтому вполне возможно,
что истерическая стратегия Бренера окажется наиболее продуктивной, но и
фатально обреченной на неудачу. Но в этом и есть перспектива: настоящая
революция - это перманентная революция!
|
